INOMARKALK ru
» » Рисунок карандашом москва столица

Рисунок карандашом москва столица

Рубрика : Семья

После него короткое время обязанности коменданта нес Кобылинский, а затем комендантом был назначен Коровиченко. Павел Александрович Коровиченко — военный юрист по образованию и адвокат по профессии. В показании последнего значится: Своей личной персоной Коровиченко не нес зла семье. Наоборот, он старался сделать ее заключение менее стеснительным.

Но, не принадлежа к той среде, в которую он попал, он не умел держать себя и казался семье грубым, бестактным, плохо воспитанным. Семья не любила его. Он оставил свой пост добровольно, будучи назначен командующим войсками сначала казанского, а затем ташкентского военного округа, где и был убит большевиками.

После Коровиченко обязанности коменданта снова перешли к Кобылинскому, который сохранил их до самого конца.



Рисунок карандашом москва столица видеоролик




Поэтому о роли Кобылинского я скажу впоследствии. Из лиц, имевших высшую власть, в Царском бывали: Несмотря на неблагодарную роль, которую принял на себя Корнилов, на некоторую сухость к нему Императрицы, он все же, видимо, ни у кого не оставил во дворце чувства недоброжелательства к себе.

В показании камердинера Волкова значится: Я его сам тогда видел-Держал себя Корнилов наружно с достоинством, как держали себя все приезжавшие в старое время во дворец. Государыня нисколько не была огорчена после отъезда Корнилова и была так же спокойна, как и раньше, до его приезда. В таких же выражениях говорят об этом и все другие свидетели. Когда позднее Керенский объявил Корнилова изменником России и Государь узнал об этом, он выражал свое глубокое возмущение и негодовал за Корнилова.

Гучков был в Царском, видимо, один раз, и до приезда Государя. Насколько я могу помнить, среди них был тогда Гучков. Я хорошо помню, что Государыня тогда очень волновалась по поводу их приезда и выражала свое негодование по этому поводу: Но она видела тогда Гучкова я теперь хорошо помню: Его никто не звал.

Приезжал он тогда сам и без предупреждения. Когда он шел назад, один из офицеров, приезжавших с ним, как заметно было, основательно пьяный, обратился ко мне, гардеробщику Ивану Мартышкину и лакеям Труппу и Предовскому мы все стояли вместе и злобно крикнул нам: Мы — ваши враги.

Он это кричал громко, с неприличными жестами, как пьяный. Больше я ничего не стал ему говорить. Гучков шел впереди в расстоянии всего нескольких шагов от этого пьяного офицера и даже головы не повернул на эти слова. Относились ли эти слова к хозяевам дворца? Хотя я допрашивал Гучкова [ 12 ] как свидетеля, но по узкоспециальному вопросу. Я надеялся, что он даст впоследствии более пространное, исчерпывающее показание. Но его дальнейшее отношение к делу дало мне основание думать, что он не желает более свидетельствовать.

Поэтому, освещая его посещение Царского данными следствия, я, как судья, отнюдь не настаиваю, что они вполне соответствуют истине. Первое свидание Керенского с царской семьей произошло 3 апреля года.

Никто из посторонних при этом не присутствовал и очевидцем происходившего не был. Правда, няня детей Теплева находилась в соседней комнате, но она слышала только первые слова Керенского и ничего существенного в дело не внесла. Я был принят в одной из комнат детской половины. Свидание в этот раз было коротким. После обычных слов знакомства я спросил их, не имеют ли они сделать мне как представителю власти каких-либо заявлений, передал им приветствие от английской королевской семьи и сказал несколько общих фраз успокоительного характера.

Жильяр рассказывает в своей книге [ 13 ] со слов Наследника Цесаревича, что Керенский во время этого первого свидания, уединившись с Государем, сказал ему: Керенский бывал в Царском неоднократно. Он говорит на следствии: Я был там приблизительно 8—10 раз, выполняя мои обязанности, возложенные на меня Временным Правительством.

Как же Керенский относился к царской семье? Многие из свидетелей, по их психологии, были несомненно враждебны Керенскому. Тем не менее истина в их словах довольно выпукла. Я как раз застряла тогда в ванной, и мне нельзя было пройти в первое время. Я видела лицо Керенского, когда он один шел к Их Величествам. Государь ему сказал первый: Вот мой сын и две старшие дочери. До меня донеслась сказанная дальше им фраза: Дальнейшего разговора я не слышала, так как я удалилась.

Я видела лицо Керенского, когда он уходил: Дети высказывали мне их общее впечатление о приездах Керенского. Они говорили, что Керенский изменился в обращении с ними.



москва рисунок столица карандашом


Он стал относиться к ним гораздо мягче, чем в первый раз, проще. Я видела его или в первый раз, когда он приезжал во дворец, или в одно из первых его посещений дворца.

Лицо у него было надменное, голос громкий, деланный. Одет он был неприлично: Вероятно, общение с Августейшей Семьей, в которой он не мог не почувствовать хороших людей, повлияло на него к лучшему, и он, вероятно, потом изменился в отношениях с семьей. Лично Керенского я видела. Он был в простой рабочей тужурке. Держал он себя прилично. С детьми я говорила про Керенского. Я вынесла такое впечатление относительно Керенского: Керенский был в первые дни его приезда к нам очень нервен. Он совершенно не понимал Их Величеств.

Потом он получил от них другие впечатления. Отношения между Их Величествами и Керенским стали проще, и Их Величества безусловно не относились, в конце концов, в душе их к Керенскому так, как, вероятно, сначала Я по совести могу удостоверить, что Государыня как-то говорила про Керенского мне лично: Он приезжал к нам как глава нового правительства, чтобы видеть условия нашего режима.


Ogoniok - Google Books

Его обращение с Государем носило характер сухой, официальный. На меня это его обращение производило впечатление отношения судьи к обвиняемому, в виновности которого судья убежден. Мне казалось, что Керенский считает Государя в чем-то виноватым и поэтому обращается с ним сухо. Однако я должен сказать, что все же Керенский проявлял полную корректность Явившись после этого после отобрания бумаг у Государя во дво-рец, Керенский был другой.

Его обращение с Государем изменилось к лучшему. Оно утратило характер прежней сухости и стало более мягким. Я эту перемену объясню так.

Он мне говорил, что Керенский очень нервничал, когда бывал с Государем. Его нервность однажды дошла до того, что он схватил со стола нож слоновой кости для разрезывания книг и так стал его вертеть, что Государь побоялся, что он его сломает, и взял его из рук Керенского. Государь мне рассказывал, что Керенский думал про Государя, что он хочет заключить сепаратный договор с Германией, и об этом с Государем говорил.

Государь это отрицал, и Керенский сердился и нервничал. Производил ли Керенский обыск у Государя, я не знаю. Но Государь говорил мне, что Керенский думал, что у Государя есть такие бумаги, из которых было бы видно, что он хочет заключить мир с Германией. Я бы охотно поверил в джентльменство Керенского — ведь об этом говорит не только сам он, но и свидетели — если бы не существовало иных фактов. С гордо поднятой головой вошел в жилище Царя Керенский. Он нес в себе уверенность в виновности Царя перед Россией.

Ею проникнута та инструкция, которую он сам лично составил для царственных узников [ 14 ]. Керенский вдавался в ней в большие и совершенно излишние подробности. А после убийства царской семьи в Екатеринбурге были найдены военные шаровары Императора [ 15 ]. На них оказались маленькие заплаты, а внутри левого их кармана, на материи, оказалась надпись-пометка: Камердинер Волков, много лет знавший личную жизнь Государя, обучавший его с молодых лет военному строю, показывает: Не любил он мотовства и роскоши.

Своей инструкцией, чуждой, конечно, и тени джентльменства, начал Керенский общение с Царем. Как он его закончил? Я упоминал выше имя Маргариты Сергеевны Хитрово.

Молоденькая девушка любила царскую семью, и в особенности Ольгу Николаевну. Ее облик был прекрасно известен Керенскому. Как только она узнала, что царскую семью увезли в Тобольск, она сейчас же последовала за ней. А Керенский, как только узнал об отъезде Хитрово, отправил в Тобольск прокурору такую телеграмму: Хитрово была арестована, обыскана и отправлена в Москву, где дело о ней и было прекращено.

Должно, последнего запрягли, ишо не дождемся. Григорий оттолкнулся от берега. По лицу отца Григорий видел, что хочет тот что-то сказать, но старик молча поглядывал на разметанные под горой дворы хутора. Григорий густо покраснел, отвернулся. Воротник рубахи, врезаясь в мускулистую прижженную солнцегревом шею, выдавил белую полоску.

Степан нам сосед, и с его бабой не дозволю баловать. Тут дело могет до греха взыграть, а я наперед упреждаю: Пантелей Прокофьевич ссучил пальцы в узловатый кулак, - жмуря выпуклые глаза, глядел, как с лица сына сливала кровь.

Григорий слег над веслом. Завитушками заплясала люлюкающая за кормой вода. До пристани молчали оба. Уже подъезжая к берегу, отец напомнил: Чтоб с базу ни шагу. Покусывая губы, шел Григорий позади отца. Дома Григорий заботливо смыл с сазаньей чешуи присохший песок, продел сквозь жабры хворостинку.

У ворот столкнулся с давнишним другом-одногодком Митькой Коршуновым. Идет Митька, играет концом наборного пояска. Из узеньких щелок желто маслятся круглые с наглинкой глаза. Зрачки - кошачьи, поставленные торчмя, оттого взгляд Митькин текуч, неуловим.

Митька на глазок взвесил сазана. От обедни рассыпался по улицам народ. По дороге рядышком вышагивали три брата по кличке Шамили. Старший, безрукий Алексей, шел в середине. Тугой воротник мундира прямил ему жилистую шею, редкая, курчавым клинышком, бороденка задорно топорщилась вбок, левый глаз нервически подмаргивал. Давно на стрельбище разорвало в руках Алексея винтовку, кусок затвора изуродовал щеку.

С той поры глаз к делу и не к делу подмигивает; голубой шрам, перепахивая щеку, зарывается в кудели волос. Левую руку оторвало по локоть, но и одной крутит Алексей цигарки искусно и без промаха: Не успеет человек оглянуться, а Алексей, помаргивая, уже жует готовую цигарку и просит огоньку. Хоть и безрукий, а первый в хуторе кулачник. И кулак не особенно чтоб особенный - так, с тыкву-травянку величиной; а случилось как-то на пахоте на быка осерчать, кнут затерялся, стукнул кулаком - лег бык на борозде, из ушей кровь, насилу отлежался.

Остальные братья - Мартин и Прохор - до мелочей схожи с Алексеем. Такие же низкорослые, шириной в дуб, только рук у каждого по паре.

Григорий поздоровался с Шамилями, Митька прошел, до хруста отвернув голову. На масленице в кулачной стенке не пожалел Алешка Шамиль молодых Митькиных зубов, махнул наотмашь, и выплюнул Митька на сизый, изодранный коваными каблуками лед два коренных зуба. Равняясь с ними, Алексей мигнул раз пять подряд. Алексей, щурясь, замахал обрубком руки: На площади у церковной ограды кучился народ.

В толпе ктитор [церковный староста], поднимая над головой гуся, выкрикивал: В кругу рядом махал руками седенький, с крестами и медалями, завесившими грудь, старичок. На площади, за пожарным сараем, где рассыхаются пожарные бочки с обломанными оглоблями, зеленеет крыша моховского дома.

Шагая мимо сарая, Григорий сплюнул и зажал нос. Из-за бочки, застегивая шаровары - пряжка в зубах, - вылезал старик. Старик управился с последней пуговицей и вынул изо рта пряжку. Чтоб старуха за неделю не отбанила.

Митька стал, щуря кошачьи глаза, как от солнца. А то и ремнем! Посмеиваясь, Григорий подошел к крыльцу моховского дома. Перила - в густой резьбе дикого винограда. На крыльце пятнистая ленивая тень. Робея, Григорий пошел первый. Крашеные половицы мел сазаний хвост. В плетеной качалке - девушка. В руке блюдце с клубникой. Григорий молча глядел на розовое сердечко полных губ, сжимавших ягодку. Склонив голову, девушка оглядывала пришедших. На помощь Григорию выступил Митька.

Она качнула кресло, вставая, - зашлепала вышитыми, надетыми на босые ноги туфлями. Солнце просвечивало белое платье, и Митька видел смутные очертания полных ног и широкое волнующееся кружево нижней юбки. Он дивился атласной белизне оголенных икр, лишь на круглых пятках кожа молочно желтела. Как скло, насквозь все видать. Девушка вышла из коридорных дверей, мягко присела на кресло.

Ступая на носках, Григорий пошел в дом. Митька, отставив ногу, жмурился на белую нитку пробора, разделявшую волосы на ее голове на два золотистых полукруга. Девушка оглядела его озорными, неспокойными глазами. Она внимательно осмотрела розовую чешую ногтей, быстрым движением подобрала ноги. Я сплю одна в угловой комнате. В кухне дробились голоса: Митька, перебирая тусклое серебро казачьего пояска, молчал. Митька внезапно покраснел, а она, играя улыбкой и веточкой осыпавшейся на пол тепличной клубники, спрашивала: А отчего это у вас глаза как у кота?

Я тут ни при чем. Митька оправился от минутного смущения и, чувствуя в словах ее неуловимую насмешку, замерцал желтизною глаз. Она изумленно взметнула брови, вспыхнула и встала. С улицы по крыльцу шаги. Ее коротенькая, таящая смех улыбка жиганула Митьку крапивой. Сам хозяин, Сергей Платонович Мохов, мягко шаркая шевровыми просторными ботинками, с достоинством пронес мимо посторонившегося Митьки свое полнеющее тело. Вышел с порожними руками Григорий. III Григорий пришел с игрищ после первых кочетов.

Из сенцев пахнуло на него запахом перекисших хмелин и пряной сухменью богородицыной травки. На цыпочках прошел в горницу, разделся, бережно повесил праздничные, с лампасами, шаровары, перекрестился, лег. На полу - перерезанная крестом оконного переплета золотая дрема лунного света. В углу под расшитыми полотенцами тусклый глянец серебреных икон, над кроватью на подвеске тягучий гуд потревоженных мух.

Задремал было, но в кухне заплакал братнин ребенок. Немазаной арбой заскрипела люлька. Дарья сонным голосом бормотнула: Ни сну тебе, ни покою, - запела тихонько: Григорий, засыпая под мерный баюкающий скрип, вспомнил: Останется Дашка с дитем Косить, должно, без него будем".

Зарылся головой в горячую подушку, в уши назойливо сочится: Встряхнуло Григория заливистое конское ржанье. По голосу угадал Петрова строевого коня.



карандашом столица рисунок москва


Обессилевшими со сна пальцами долго застегивал рубаху, опять почти уснул под текучую зыбь песни: Разбитый сном, добрался Григорий до конюшни, вывел коня на проулок. Щекотнула лицо налетевшая паутина, и неожиданно продал сон. По Дону наискось - волнистый, никем не езженный лунный шлях.

Над Доном - туман, а вверху звездное просо. Конь позади сторожко переставляет ноги. К воде спуск дурной. На той стороне утиный кряк, возле берега в тине взвернул и бухнул по воде омахом охотящийся на мелочь сом. Григорий долго стоял у воды. Прелью сырой и пресной дышал берег. С конских губ ронялась дробная капель. На сердце у Григория сладостная пустота. Возвращаясь, глянул на восход, там уже рассосалась синяя полутьма.

Возле конюшни столкнулся с матерью. Откинувшись назад, несет мать в завеске [завеска - передник] на затоп кизяки, шаркает старчески дряблыми босыми ногами. Степан с нашим Петром собирался ехать. Прохлада вкладывает в Григория тугую дрожащую пружину.

Тело в колючих мурашках. Через три порожка взбегает к Астаховым на гулкое крыльцо. В кухне на разостланной полсти спит Степан, под мышкой у него голова жены. В поредевшей темноте Григорий видит взбитую выше колен Аксиньину рубаху, березово-белые, бесстыдно раскинутые ноги. Он секунду смотрит, чувствуя, как сохнет во рту и в чугунном звоне пухнет голова.

Аксинья всхлипнула со сна. Осталось на подушке пятнышко уроненной во сне слюны; крепок заревой бабий сон. Мать послала побудить вас Тут у нас не влезешь От блох на полу спим. По голосу Григорий догадывается, что ей неловко, и спешит уйти. Из хутора в майские лагеря уходило человек тридцать казаков. Место сбора - плац. Часам к семи к плацу потянулись повозки с брезентовыми будками, пешие и конные казаки в майских парусиновых рубахах, в снаряжении.

Петро на крыльце наспех сшивал треснувший чембур. Пантелей Прокофьевич похаживал возле Петрова коня, подсыпая в корыто овес, изредка покрикивал: А сало пересыпала солью? Вся в румяном цвету, Дуняшка ласточкой чертила баз от стряпки к куреню, на окрики отца, смеясь, отмахивалась: Малое дело - крошка или былка прилипнет к потнику, а за один переход в кровь потрет спину коню.

Эй, Григорий, веди коня! Высокий поджарый донец с белой на лбу вызвездью пошел играючись. Григорий вывел его за калитку, чуть тронув левой рукой холку, вскочил на него и с места - машистой рысью. У спуска хотел придержать, но конь сбился с ноги, зачастил, пошел под гору наметом. Откинувшись назад, почти лежа на спине коня, Григорий увидел спускавшуюся под гору женщину с ведрами.

Свернул со стежки и, обгоняя взбаламученную пыль, врезался в воду. С горы, покачиваясь, сходила Аксинья, еще издали голосисто крикнула: Чудок конем не стоптал! Вот погоди, я скажу отцу, как ты ездишь.


Библиотека

Проводишь мужа в лагеря, может, и я в хозяйстве сгожусь. Аксинья с подмостей ловко зачерпнула на коромысле ведро воды и, зажимая промеж колен надутую ветром юбку, глянула на Григория. Спросить, что ль, нельзя? Конь оторвал от воды губы, со скрипом пожевал стекавшую воду и, глядя на ту сторону Дона, ударил по воде передней ногой.

Аксинья зачерпнула другое ведро; перекинув через плечо коромысло, легкой раскачкой пошла на гору. Григорий тронул коня следом. Ветер трепал на Аксинье юбку, перебирал на смуглой шее мелкие пушистые завитки. На тяжелом узле волос пламенела расшитая цветным шелком шлычка, розовая рубаха, заправленная в юбку, не морщинясь, охватывала крутую спину и налитые плечи. Поднимаясь в гору, Аксинья клонилась вперед, ясно вылегала под рубахой продольная ложбинка на спине.

Григорий видел бурые круги слинявшей под мышками от пота рубахи, провожал глазами каждое движение. Ему хотелось снова заговорить с ней. Аксинья на ходу повернула голову, улыбнулась. Ты вот женись, - переводя дух, она говорила прерывисто, - женись, а посля узнаешь, скучают ай нет по дружечке. Толкнув коня, равняясь с ней, Григорий заглянул ей в глаза: Наша Дарья без Петра толстеть зачинает. Аксинья, двигая ноздрями, резко дышала; поправляя волосы, сказала: И тут в первый раз заметил Григорий, что губы у нее бесстыдно-жадные, пухловатые.

Он, разбирая гриву на прядки, сказал: Какая-нибудь и так полюбит.


Почему так случилось?

Ты вот проводишь Степана Твое дело с девками. Пущай утирки тебе вышивают, а на меня не заглядывайся. Аксинья примиряюще улыбнулась и сошла со стежки, норовя обойти коня. Григорий повернул его боком, загородил дорогу. Григорий, улыбаясь, горячил коня; тот, переступая, теснил Аксинью к яру. Она метнула по сторонам испуганным взглядом и прошла, хмурясь и не оглядываясь. На крыльце Петро прощался с родными. Придерживая шашку, Петро торопливо сбежал по порожкам, взял из рук Григория поводья.

Конь, чуя дорогу, беспокойно переступал, пенил, гоняя во рту, мундштук. Поймав ногой стремя, держась за луку, Петро говорил отцу: Григорию ить коня справлять. А степную траву, гляди, не продавай: Час добрый, - проговорил старик, крестясь. Петро привычным движением вскинул в седло свое сбитое тело, поправил позади складки рубахи, стянутые пояском.

Конь пошел к воротам. На солнце тускло блеснула головка шашки, подрагивавшая в такт шагам. Дарья с ребенком на руках пошла следом. Мать, вытирая рукавом глаза и углом завески покрасневший нос, стояла посреди база. Дуняша козой скакнула к воротам. Дарья из-под ладони следила за белой, занавешенной пылью рубахой мужа. Пантелей Прокофьевич, качая подгнивший столб у ворот, глянул на Григория. Через плетень Григорий видел, как собирался Степан.

Принаряженная в зеленую шерстяную юбку Аксинья подвела ему коня. Степан, улыбаясь, что-то говорил ей. Он не спеша, по-хозяйски, поцеловал жену и долго не снимал руки с ее плеча. Сожженная загаром и работой рука угольно чернела на белой Аксиньиной кофточке. Степан стоял к Григорию спиной; через плетень было видно его тугую, красиво подбритую шею, широкие, немного вислые плечи и - когда наклонялся к жене - закрученный кончик русого уса.

Аксинья чему-то смеялась и отрицательно качала головой.



москва столица карандашом рисунок


Рослый вороной конь качнулся, подняв на стремени седока. Степан выехал из ворот торопким шагом, сидел в седле, как врытый, а Аксинья шла рядом, держась за стремя и снизу вверх, любовно и жадно, по-собачьи заглядывала ему в глаза.

Так миновали они соседний курень и скрылись за поворотом. Григорий провожал их долгим, неморгающим взглядом. IV К вечеру собралась гроза.

Над хутором стала бурая туча. Дон, взлохмаченный ветром, кидал на берега гребнистые частые волны. За левадами палила небо сухая молния, давил землю редкими раскатами гром. Под тучей, раскрылатившись, колесил коршун, его с криком преследовали вороны.

Туча, дыша холодком, шла вдоль по Дону, с запада. За займищем грозно чернело небо, степь выжидающе молчала. В хуторе хлопали закрываемые ставни, от вечерни, крестясь, спешили старухи, на плацу колыхался серый столбище пыли, и отягощенную внешней жарою землю уже засевали первые зерна дождя.

Дуняшка, болтая косичками, прожгла по базу, захлопнула дверцу курятника и стала посреди Саза, раздувая ноздри, как лошадь перед препятствием. На улице взбрыкивали ребятишки. Соседский восьмилеток Мишка вертелся, приседая на одной ноге, - на голове у него, закрывая ему глаза, кружился непомерно просторный отцовский картуз, - и пронзительно верещал: Дождюк, дождюк, припусти, Мы поедем во кусты, Богу молиться, Христу поклониться.

Дуняшка завистливо глядела на босые, густо усыпанные цыпками Мишкины ноги, ожесточенно топтавшие землю. Ей тоже хотелось приплясывать под дождем и мочить голову, чтоб волос рос густой и курчавый; хотелось вот так же, как Мишкиному товарищу, укрепиться на придорожной пыли вверх ногами, с риском свалиться в колючки, - но в окно глядела мать, сердито шлепая губами.

Вздохнув, Дуняшка побежала в курень. Дождь спустился ядреный и частый. Над самой крышей лопнул гром, осколки покатились за Дон. В сенях отец и потный Гришка тянули из боковушки скатанный бредень.

В кухне зажгли огонь. Зашивать бредень села Дарья.



карандашом столица рисунок москва


Старуха, укачивая дитя, бурчала: Спать ложились бы, гас [керосин] все дорожает, а ты жгешь. Куда вас чума понесет? Ишо перетопнете, там ить на базу страсть господня. Ишь, ишь как полыхает! Господи Иисусе Христе, царица небес В кухне на секунду стало ослепительно сине и тихо: Дуняшка пискнула и ничком ткнулась в бредень. Дарья мелкими крестиками обмахивала окна и двери. Старуха страшными глазами глядела на ластившуюся у ног ее кошку. Го-о-ни ты ее, прок Дунька, кошку выкинь на баз. Брысь ты, нечистая сила!

Григорий, уронив комол бредня, трясся в беззвучном хохоте. Самое стерлядей на косе возьмем. Рыба к берегу зараз идет, боится бурю. Вода, небось, уж мутная пошла. Ну-ка, выбеги, Дуняшка, послухай - играет ерик? Дуняшка нехотя, бочком, подвинулась к дверям. Дарье нельзя, могет груди застудить, - не унималась старуха. На ресницах, подрагивая, висели дождевые капельки.

Пахнуло от нее отсыревшим черноземом. Ежели пойдет, пущай покличет Малашку Фролову! Старуха верное слово сказала. Вскоре привела Дуняшка баб. Аксинья, в рваной подпоясанной веревкой кофтенке и в синей исподней юбке, выглядела меньше ростом, худее.

Она, пересмеиваясь с Дарьей, сняла с головы платок, потуже закрутила в узел волосы и, покрываясь, откинув голову, холодно оглядела Григория. Толстая Малашка подвязывала у порога чулки, хрипела простуженно: Истинный бог, мы ноне шатанем рыбы. На размякшую землю густо лил дождь, пенил лужи, потоками сползал к Дону.

Подмывало его беспричинное веселье. Малашка, дьявол глухой, куда тянешь? Я пойду от глуби!.. Аксинья пущай от берега! У Дона стонущий рев. Ветер на клочья рвет косое полотнище дождя.

Ощупывая ногами дно, Григорий по пояс окунулся в воду. Липкий холод дополз до груди, обручем стянул сердце. В лицо, в накрепко зажмуренные глаза, словно кнутом, стегает волна. Бредень надувается шаром, тянет вглубь. Обутые в шерстяные чулки ноги Григория скользят по песчаному дну. Комол рвется из рук Течение порывисто несет к середине, всасывает. Григорий правой рукой с силой гребет к берегу.

Черная колышущаяся глубина пугает его, как никогда. Нога радостно наступает на зыбкое дно. В колено стукается какая-то рыба. Бредень, накренившись, опять ползет в глубину, опять течение рвет из-под ног землю, и Григорий, задирая голову, плывет, отплевывается. Отец услышит - ругаться будет. С минуту тянут молча. Вода, как липкое тесто, вяжет каждое движение. Страшный толчок далеко отшвыривает Григория.

Грохочущий всплеск, будто с яра рухнула в воду глыбища породы. Перепуганный Григорий, вынырнув, плывет на крик. Ветер и текучий шум воды. Что-то вязкое под ногами, схватил рукой: Присев на корточки, дрожа, разбирают спутанный комом бредень. Из прорехи разорванной тучи вылупливается месяц. За займищем сдержанно поговаривает гром. Лоснится земля невпитанной влагой. Небо, выстиранное дождем, строго и ясно. Распутывая бредень, Григорий всматривается в Аксинью. Лицо ее медово-бледно, но красные, чуть вывернутые губы уже смеются.

Я думала - ты утоп. Аксинья пробует просунуть свою руку в рукав его рубахи. Колики по телу пошли. Григорий раздвигает на середине бредня дыру аршина полтора в поперечнике. От косы кто-то бежит. Еще издали кричит ей: Батянька прислал, чтоб скорей шли к косе. Мы там мешок стерлядей наловили! Аксинья, лязгая зубами, зашивает дыру в бредне. Рысью, чтобы согреться, бегут на косу. Пантелей Прокофьевич крутит цигарку рубчатыми от воды и пухлыми, как у утопленника, пальцами; приплясывая, хвалится: Аксинья с любопытством заглядывает.

В мешке скрежещущий треск: Забредай, Гришка, чего ж взноровился? Григорий переступает одеревеневшими ногами. Аксинья дрожит так, что дрожь ее ощущает Григорий через бредень. Давай вылазить, будь она проклята, рыба эта! Крупный сазан бьет через бредень. Учащая шаг, Григорий загибает бредень, тянет комол, Аксинья, согнувшись, выбегает на берег.

По песку шуршит схлынувшая назад вода, трепещет рыба. Эй, вы, там, скоро? Аксинья, морщаясь, выжала юбку, подхватила на плечи мешок с уловом, почти рысью пошла по косе. Прошли саженей сто, Аксинья заохала: Ноги с пару зашлись. Покуда до дому дотянешь - помереть можно. Григорий свернул набок шапку копны, вырыл яму. Слежалое сено ударило горячим запахом прели. Тут - как на печке. Аксинья, кинув мешок, по шею зарылась в сено.

Подрагивая от холода, Григорий прилег рядом. От мокрых Аксиньиных волос тек нежный, волнующий запах. Она лежала, запрокинув голову, мерно дыша полуоткрытым ртом. Знаешь, этаким цветком белым Туманен и далек был взгляд ее, устремленный на ущерб стареющего месяца. Григорий, выпростав из кармана руку, внезапно притянул ее голову к себе. Она резко рванулась, привстала. Григорий, сомкнув зубы, прыгнул с копны. Аксинья стояла возле копны, поправляя сбитый на затылок платок, над нею дымился пар.

Аксинья улыбнулась, нагнувшись за мешком. V До хутора Сетракова - места лагерного сбора - шестьдесят верст. Петро Мелехов и Астахов Степан ехали на одной бричке. С ними еще трое казаков-хуторян: Федот Бодовсков - молодой калмыковатый и рябой казак, второочередник лейб-гвардии Атаманского полка Хрисанф Токин, по прозвищу Христоня, и батареец Томилин Иван, направлявшийся в Персиановку.

В бричку после первой же кормежки запрягли двухвершкового Христониного коня и Степанового вороного [двухвершковый конь - конь ростом в два аршина и два вершка; в царскую армию казак обязан был явиться со своим конем не ниже двух аршин и полвершка]. Остальные три лошади, оседланные, шли позади. Правил здоровенный и дурковатый, как большинство атаманцев, Христоня. Колесом согнув спину, сидел он впереди, заслонял в будку свет, пугал лошадей гулким октавистым басом.

В бричке, обтянутой новеньким брезентом, лежали, покуривая, Петро Мелехов, Степан и батареей, Томилин. Федот Бодовсков шел позади; видно, не в тягость было ему втыкать в пыльную дорогу кривые свои калмыцкие ноги. Христонина бричка шла головной. За ней тянулись еще семь или восемь запряжек с привязанными оседланными и не оседланными лошадьми. Вихрились над дорогой хохот, крики, тягучие песни, конское порсканье, перезвяк порожних стремян.

У Петра в головах сухарный мешок. Лежит Петро и крутит желтый длиннющий ус. Да ты ить не мастак. Эх, Гришка ваш дишканит! Потянет, чисто нитка серебряная, не голос. Мы с ним на игрищах драли. Степан откидывает голову, прокашлявшись, заводит низким звучным голосом: Эх ты, зоренька-зарница, Рано на небо взошла Томилин по-бабьи прикладывает к щеке ладонь, подхватывает тонким, стенящим подголоском. Улыбаясь, заправив в рот усину, смотрит Петро, как у грудастого батарейца синеют от усилия узелки жил на висках.

Молодая, вот она, бабенка Поздно по воду пошла Степан лежит к Христоне головой, поворачивается, опираясь на руку; тугая красивая шея розовеет. А мальчишка, он догадался, Стал коня свово седлать Степан переводит на Петра улыбающийся взгляд выпученных глаз, и Петро, вытянув изо рта усину, присоединяет голос. Христоня, разинув непомерную залохматевшую щетиной пасть, ревет, сотрясая брезентовую крышу будки: Оседлал коня гнедого - Стал бабенку догонять Христоня кладет на ребро аршинную босую ступню, ожидает, пока Степан начнет вновь.

Тот, закрыв глаза - потное лицо в тени, - ласково ведет песню, то снижая голос до шепота, то вскидывая до металлического звона: Ты позволь, позволь, бабенка, Коня в речке напоить И снова колокольно-набатным гудом давит Христоня голоса.

Вливаются в песню голоса и с соседних бричек. Поцокивают колеса на железных ходах, чихают от пыли кони, тягучая и сильная, полой водой, течет над дорогой песня. От высыхающей степной музги, из горелой коричневой куги взлетывает белокрылый чибис. Он с криком летит в лощину; поворачивая голову, смотрит изумрудным глазком на цепь повозок, обтянутых белым, на лошадей, кудрявящих смачную пыль копытами, на шагающих по обочине дороги людей в белых, просмоленных пылью рубахах. Чибис падает в лощине, черной грудью ударяет в подсыхающую, примятую зверем траву - и не видит, что творится на дороге.

А по дороге так же громыхают брички, так же нехотя переступают запотевшие под седлами кони; лишь казаки в серых рубахах быстро перебегают от своих бричек к передней, грудятся вокруг нее, стонут в хохоте.

Степан во весь рост стоит на бричке, одной рукой держится за брезентовый верх будки, другой коротко взмахивает, сыплет мельчайшей подмывающей скороговоркой: Не садися возле меня, Не садися возле меня, Люди скажут - любишь меня, Любишь меня, Ходишь ко мне, Любишь меня, Ходишь ко мне, А я роду не простого Десятки грубых голосов хватают на лету, ухают, стелют на придорожную пыль: А я роду не простого Не простого - Воровского - Воровского, Не простого, Люблю сына князевского Федот Бодовсков свищет; приседая, рвутся из постромок кони; Петро, высовываясь из будки, смеется и машет фуражкой; Степан, сверкая ослепительной усмешкой, озорно поводит плечами; а по дороге бугром движется пыль; Христоня, в распоясанной длиннющей рубахе, патлатый, мокрый от пота, ходит вприсядку, кружится маховым колесом, хмурясь и стоная, делает казачка, и на сером шелковье пыли остаются чудовищные разлапистые следы босых его ног.

VI Возле лобастого, с желтой песчаной лысиной кургана остановились ночевать. С запада шла туча. С черного ее крыла сочился дождь. Поили коней в пруду. Над плотиной горбатились под ветром унылые вербы. В воде, покрытой застойной зеленью и чешуей убогих волн, отражаясь, коверкалась молния.

Ветер скупо кропил дождевыми каплями, будто милостыню сыпал на черные ладони земли. Стреноженных лошадей пустили на попас, назначив в караул трех человек. Остальные разводили огни, вешали котлы на дышла бричек. Помешивая ложкой в котле, рассказывал сидевшим вокруг казакам: Курган, стал быть, высокий, навроде этого. Я и говорю покойничку бате: Да ты знаешь - Меркулов курган Плямкая губами, долго прикуривал, катал его по ладони.

Стал быть, батя говорит: От деда слыхал он, что в нем зарытый клад. А клад, стал быть, не каждому в руки дается. Вот мы порешили и поехали туда. Земля станишная - сумнение от атамана могло только быть.

Дождались, покель смеркнется, кобылу, стал быть, стреножили, сами с лопатами залезли на макушку. Зачали бузовать прямо с темечка. Вырыли яму аршина в два, земля - чисто каменная, захрясла от давности.

Батя все молитвы шепчет, а у меня, братцы, верите, до того в животе бурчит В летнюю пору, стал быть, харч вам звестный: Перехватит поперек живот, смерть в глазах - и все! Батя-покойничек, царство ему небесное, и говорит: Я молитву прочитываю, а ты не могешь пищу сдерживать, дыхнуть, стал быть, нечем.

Иди, говорит, слазь с кургана, а то я тебе голову лопатой срублю. Через тебя, поганца, клад могет в землю уйтить". Я лег под курганом и страдаю животом, взяло на колотье, а батя-покойничек - здоровый был, чертяка! И дорылся он до каменной плиты. Я, стал быть, подовздел ломом, поднял эту плиту Верите, братцы, ночь месячная была, а под плитой так и блестит Пошел ты к тетери-ятери! Истинный бог - правда!

Там его было мер сорок. Кидал, кидал этую страмоту, до самого света хватило. Утром, стал быть, глядь, а он - вот он. Он нас, стал быть, сгреб - и в станицу. Позапрошлый год в Каменскую на суд вызывали, а батя догадался - успел помереть. Отписали бумагой, что в живых его нету. Христоня снял котел с дымившейся кашей, пошел к повозке за ложками. Сулил церкву построить, да так и не построил?

От хохота дрогнул огонь. Христоня поднял от котла простоватую голову и, не разобрав, в чем дело, покрыл голоса остальных густым гоготом. VII Аксинью выдали за Степана семнадцати лет. Взяли ее с хутора Дубровки, с той стороны Дона, с песков. За год до выдачи осенью пахала она в степи, верст за восемь от хутора. Ночью отец ее, пятидесятилетний старик, связал ей треногой руки и изнасиловал. Ночью, в одной изорванной исподнице, прибежала Аксинья в хутор.

Валяясь в ногах у матери, давясь рыданиями, рассказывала Мать и старший брат, атаманец, только что вернувшийся со службы, запрягли в бричку лошадей, посадили с собой Аксинью и поехали туда, к отцу. За восемь верст брат чуть не запалил лошадей. Отца нашли возле стана. Пьяный, спал он на разостланном зипуне, около валялась порожняя бутылка из-под водки.

На глазах у Аксиньи брат отцепил от брички барок, ногами поднял спящего отца, что-то коротко спросил у него и ударил окованным барком старика в переносицу. Вдвоем с матерью били его часа полтора. Всегда смирная, престарелая мать исступленно дергала на обеспамятевшем муже волосы, брат старался ногами.



москва рисунок столица карандашом


Аксинья лежала под бричкой, укутав голову, молча тряслась Перед светом привезли старика домой. Он жалобно мычал, шарил по горнице глазами, отыскивая спрятавшуюся Аксинью. Из оторванного уха его стекала на подушку кровь. Людям сказали, что пьяный упал с арбы и убился. А через год приехали на нарядной бричке сваты за Аксинью.

Высокий, крутошеий и статный Степан невесте понравился, на осенний мясоед назначили свадьбу. Подошел такой предзимний, с морозцем и веселым ледозвоном день, окрутили молодых; с той поры и водворилась Аксинья в астаховском доме молодой хозяйкой.

Свекровь, высокая, согнутая какой-то жестокой бабьей болезнью старуха, на другой же день после гульбы рано разбудила Аксинью, привела ее на кухню и, бесцельно переставляя рогачи, сказала: Иди-ка передои коров, а после становись к печке стряпать. Я - старая, немощь одолевает, а хозяйство ты к рукам бери, за тобой оно ляжет. В этот же день в амбаре Степан обдуманно и страшно избил молодую жену.

Бил в живот, в груди, в спину; бил с таким расчетом, чтобы не видно было людям. С той поры стал он прихватывать на стороне, путался с гулящими жалмерками, уходил чуть не каждую ночь, замкнув Аксинью в амбаре или горенке. Года полтора не прощал ей обиду: После этого притих, но на ласку был скуп и по-прежнему редко ночевал дома. Большое многоскотинное хозяйство затянуло Аксинью работой.

Степан работал с ленцой: Свекровь была плохая помощница. Посуетившись, падала на кровать и, вытянув в нитку блеклую желтень губ, глядя в потолок звереющими от боли глазами, стонала, сжималась в комок. В такие минуты на лице ее, испятнанном черными уродливо крупными родинками, выступал обильный пот, в глазах накапливались и часто, одна за другой, стекали слезы. Аксинья, бросив работу, забивалась где-нибудь в угол и со страхом и жалостью глядела на свекровьино лицо.

Через полтора года старуха умерла. Утром у Аксиньи начались предродовые схватки, а к полудню, за час до появления ребенка, свекровь умерла на ходу, возле дверей старой конюшни. Повитуха, выбежавшая из куреня предупредить пьяного Степана, чтобы не ходил к родильнице, увидела лежащую с поджатыми ногами Аксиньину свекровь.

Аксинья привязалась к мужу после рождения ребенка, но не было у нее к нему чувства, была горькая бабья жалость да привычка. Ребенок умер, не дожив до года. И когда Мелехов Гришка, заигрывая, стал Аксинье поперек пути, с ужасом увидела она, что ее тянет к черному ласковому парню. Он упорно преследовал ее своей настойчивой и ждущей любовью. И это-то упорство и было страшно Аксинье. Она видела, что он не боится Степана, нутром чуяла, что так он от нее не отступится, и, разумом не желая этого, сопротивляясь всеми силами, замечала за собой, что по праздникам и в будни стала тщательней наряжаться, обманывая себя, норовила почаще попадаться ему на глаза.

Тепло и приятно ей было, когда черные Гришкины глаза ласкали ее тяжело и исступленно. На заре, просыпаясь доить коров, она улыбалась и, еще не сознавая отчего, вспоминала: Проводив Степана в лагеря, решила с Гришкой видеться как можно реже.

После ловли бреднем решение это укрепилось в ней еще прочнее. VIII За два дня до троицы хуторские делили луг. На дележ ходил Пантелей Прокофьевич.

Пришел оттуда в обед, кряхтя скинул чирики и, смачно почесывая натруженные ходьбой ноги, сказал: Трава не особо чтоб дюже добрая. Верхний конец до лесу доходит, кой-что - голощечины.

Пантелей Прокофьевич махнул рукой - отвяжись, мол. Полудновать-то собирай, что стоишь, раскрылилась! Старуха загремела заслонкой, выволокла из печи пригретые щи. За столом Пантелей Прокофьевич долго рассказывал о дележке и жуликоватом атамане, чуть было не обмошенничавшем весь сход. Степан надысь просил скосить ему. На другой день утром к мелеховскому базу подъехал верхом на подседланном белоногом жеребце Митька Коршунов.

Хмарь висела над хутором. Митька, перегнувшись в седле, открыл калитку, въехал на баз. Его с крыльца окликнула старуха. Недолюбливала старая отчаянного и драчливого Митьку.

Тебя, что ж, аль паралик вдарил? Пешки, стал быть, не могешь ходить? Раскачиваясь, помахивая и щелкая нарядной плеткой по голенищам лакированных сапог, пошел он под навес сарая.

Григорий спал в снятой с передка арбе, Митька, жмуря левый глаз, словно целясь, вытянул Григория плетью. Митька присел на грядушку арбы, обивая с сапога плетью присохшее грязцо, сказал: В сердцах он, не разжимая зубов, быстро кидал слова, дрожал ногами. Хватая его за рукав рубахи, Митька уже тише сказал: Я ему так и сказал: Да, по мне, его кобыла и с матерью, - да будь они прокляты! Митька ходил за ним по пятам; заикаясь от злобы, рассказывал: Погоди, чей он прозвищем? Такой из себя тушистый, сурьезный.

Даром что в очках, а жеребца не дамся обогнать! Посмеиваясь, Григорий оседлал старую, оставленную на племя матку и через гуменные ворота - чтоб не видел отец - выехал в степь. Ехали к займищу под горой. Копыта лошадей, чавкая, жевали грязь. В займище возле высохшего тополя их ожидали конные: Сотник поднял над головою плетку.

Погон на его плече вспух бугром. Первый рванулся сотник, припадая к луке, придерживая рукой фуражку. Он на секунду опередил остальных. Митька с растерянно-бледным лицом привстал на стременах - казалось Григорию, томительно долго опускал на круп жеребца подтянутую над головой плеть.


Год выпуска: 2015
Поддерживаемые ОС: Виндовс XP, 8.1,7,
Локализация: Русский
Вес : 3.20 Мегабайт




Блок комментариев

Ваше имя:


Электронная почта:




  • © 2010-2017
    inomarkalk.ru
    Напишите нам | RSS фид | Карта сайта