INOMARKALK ru
» » Коптилка в квартиру своими руками

Коптилка в квартиру своими руками

Рубрика : Утилиты

И масло и мазь позарез нужны колхозу. Ведь за эти годы чем только они не смазывали свои немудреные машины! И дегтем, и салом, и всяким варевом, от которого за версту несет вонью. Я вот до сорока годов дожила — ни разу не бывала. Михаил в нерешительности посмотрел на ребят, на мать — дел дома куча. А главное — с чем ехать? С картошкой одной в Архангельск не поедешь. Но Анфиса Петровна уже предусмотрела и это — выписала двенадцать кило жита. Фуфайка страшная, стыдно на люди показаться, как говорит матерь.


Дачные фото, описания, отзывы

И этой беде можно помочь. Найдется фуфайка, заверила Анфиса Петровна, и даже костюм Григорьев можно попримерить. На колхозный склад он влетел разгоряченным жеребцом — только что не заржал: Варвара указала на дальний угол.

Михаил затопал — половицы завизжали. Мешок — немалый — поднял играючи, пропер к весам без передышки. Опять замуж можно выходить. А вообще-то молодец баба! Терентия убили в прошлом году, а кто слыхал от нее стон? Правда, женки вписали ей это в строку: А может, она назло всем чертям так делает? Слезу пускать да реветь — это каждый умеет.

А ты вот попробуй рот скалить, когда у тебя сердце кровью обливается. Рот у Варвары красивый, белозубый, смехом налит — нету такого другого рта в Пекашине.

И, глядя на ее моложавое, высветленное вечерним солнцем лицо, Михаил вдруг вспомнил давешние слова Егорши. Придумает же, сукин сын! Я еще тогда — помнишь, в поле ты Дунярку высматривал? Ух и погуляем на свадьбе! Он ткнул карандашом в ведомость, схватил свой мешок с зерном. Варвара, довольнехонька, засмеялась первое это удовольствие для нее вогнать человека в краску , а когда он был уже на улице, окликнула.

Подошла, роясь в брезентовой сумке, — начальство, завскладом! Чулки городские да подвязки на резинке привези. Михаил ошалело попятился назад. А сам не можешь, Дунярку или Онисью попроси. Там, на рынке, говорят, всякой всячины. Пришлось принять деньги — дьявол с ней, пускай наряжается. Потому что стоило ему показаться на улице, как бабы со всех сторон наваливались на него: И он ладил крыши, поднимал двери, подводил всякие подпоры под прогнившие потолочины, отбивал и наставлял косы, рушил постройки на дрова.

Да, оказывается, и эта работенка — наводить разруху на деревне — кое-какой сноровки требует. Крепко старики строили — пока бревно от сруба оторвешь, семь потов с тебя сойдет. В общем, его мужские руки нарасхват рвали безмужние бабы. И то же самое сегодня. Только он выкатился со склада на переднюю улицу да подумал, не лучше ли повернуть обратно, на задворки, — стоп: Выстала с топором на самом углу — расклинь топорище. Я в город еду. Окуля что-то забормотала себе под нос — насчет совести, насчет того, что она ведь не задаром просит.

И тут Михаил понял, на что намекает Окуля. На то, что он ее должник. В прошлом году травяного настоя брал от скрипа в коленях. Михаил аж затрясся от ярости. Сколько он этой старой сквалыжине всякой работы переделал — и избу перекрывал, и две весны участок пахал, — а тут про какой-то травяной настой вспомнила!

Ну дьявол с тобой — давай сюда топор. Вот так и пошло. У Окули топор, у Дуни Савкиной крыша — еще осенью, уезжая в лес, пообещал сменить гнилую тесницу. А Петр Житов не Дуня Савкина — мимо не проскочишь.



квартиру руками в коптилка своими


Ежели не горлом, то своим протезом. Криком кричит у него донельзя разношенный протез. Дак вот, мальчик, поручение. И далее Петр Житов усадил его на крыльцо и начал обстоятельно втолковывать, где и как разыскать в городе протезную фабрику. Срок носки протеза у него вышел еще год назад — и почему никакого внимания к инвалиду Отечественной войны? Неужели он, Петр Житов, не заслужил железной ноги? Еще хотела заарканить его Раечка Клевакина. Раечка выбежала с маслозавода: Возможно, вполне возможно, что у сепаратора опять какая-нибудь гайка размололась — старый, одного года рождения с колхозом сепаратор, — но Раечка-то его, конечно, не ради сепаратора звала.

В прошлом году завозились на пожне бабы и девки, штук пятнадцать навалились на него сразу — где тут справишься? И вот чтобы хоть как-то выйти из положения позор — бабы выкупали! Лично Михаил ничего против Раечки не имел. Девка красивая, жаркая — зимой в самый лютый мороз в одном платье выбегает с маслозавода дрова колоть.



своими руками коптилка в квартиру


И не жадная — даром что дочь Федора Капитоновича. Но только ему-то, Михаилу, на кой она ляд сдалась. Разве он променяет когда-нибудь Дунярку на Раечку? Да хоть тысячу Раечек выставь сразу, все равно не получится одной Дунярки. С Дуняркой они виделись за эти годы раза три, не больше. И то на лету, мимоходом. Потому что Дунярка приезжала домой на каникулы летом, а летом он по неделям безвыездно жил на дальних сенокосах или трубил опять на сплаве, далеко, за десятки и сотни километров спускаясь с багром вниз по Пинеге.

Но была у Михаила одна вещица, которая сильнее всяких встреч вязала его с Дуняркой, — платок, маленький носовой платочек, расшитый Дуняркиными руками. Этот платочек Дунярка стыдливо сунула ему на поле в сорок втором году, накануне своего отъезда в техникум, и с тех пор Михаил не расставался с ним ни на один день. А как-то раз он забыл его дома в кармане верхней рубахи, которую бросил в стирку. И вот поскакал домой обратно. Ибо никто не должен знать про ихнюю тайну с Дуняркой.

Ни один человек в мире. Ни чужие, ни свои, домашние. И даже Егорша, хоть он и первый друг. Пока он ходил за житом, она заново подтопила печь, и зерно сразу же высыпали на противни, поставили в печь на просушку. Михаил зажег лучину, пошел с двойнятами в сени: Жернова он поставил у себя в прошлом году — надоело ходить по людям.

Опыта у него в этом деле не было, все больше по догадке, на ощупь делал, из стариков тоже никто толково не мог подсказать Архип Иняхин, знаток по этой части, умер год назад , и мельница получилась так себе — постоянно что-нибудь ломалось.

Да и мельников развелось слишком много, весь верхний конец крутил Михайловы жернова, а ведь известно — у каждого мельника своя рука, свой норов — вот и поломки. Нынешняя поломка, к счастью, оказалась небольшой — соскочил железный обруч с верхнего жернова. Тут, пожалуй, виноват он сам. Плохо вымерил жернов, и обруч сантиметра на полтора сварил больше, чем надо. А клинья всякие и расклинья — крепь, как известно, ненадежная — чуть дерево усохло — и заходил обруч, а то и вовсе слетел с жернова.

Березовые клинья у него были наготове, и он быстро набил обруч. Оставалось еще два дела: Он сперва побежал к Лобановым, потому что легче, кажется, зуб вырвать, чем зайти к Лобановым. У кого по нынешним временам нет покойника в доме, а у Лобановых целых три. Все сорок пятого года. И еще один сын пропал без вести — тот, у которого жена в городе.

Было поздно, солнце уже зашло, и у Лобановых ложились спать. На полу, как страдой в сенной избушке, некуда поставить ногу, вповалку ребятишки и бабы, и Михаил, как журавль, вышагивал между ними, пробираясь к окошку, у которого с хомутом сидел старик.

Трофим то ли не расслышал, то ли на уши легли похоронки, часто замигал раньше у него тоже миганья не было. Спрашивает, чего Онисье накажешь. Густо горел закат, темное, иссиня-чугунное облако плавилось в его багровом пожарище.

А над облаком, над самой вершиной его, нежным, неземным светом лучилась первая звездочка. Дома мололи — каменный грохот сотрясал приземистую избу, поветь, двор. Щели в воротах на крыльце были красные от лучины, и вкусно, как на мельнице, пахло теплым, размолотым зерном. Михаил поглядел на запад. Звездочка была на месте. Чистой серебряной каплей переливалась она над рваной кромкой чугунного облака. Глава третья 1 Долго, два с лишним года, холодала кузница у болота.

С тех самых пор, как взяли на войну Николашу Семьина. Разве только налетами, когда уж очень припирало, хозяйничал в ней Мишка Пряслин. А вот теперь кузница нараспашку издалека, с передней улицы, видно пламя. И кузнец — залюбуешься: По-солдатски, сплеча бьет молотом. А в остальном — что изменилось в остальном?

В Пекашине по-прежнему не было хлеба и не хватало семян, по-прежнему дохла скотина от бескормицы и по-прежнему, завидев на дороге почтальоншу Улю, мертвели бабы: Сев из-за холодов начали поздно, как раз в то время, когда из малых речек выпустили лес. Из района полетели телеграммы, звонки — все как раньше: И так было до тех пор, пока в Пекашино не нагрянул сам. Сам — это первый секретарь райкома Подрезов, сменивший Новожилова осенью сорок второго года.

У Новожилова рука была мягкая, из-за нездоровья по району ездил мало, а этот — где заминка, там и он. И его не проведешь. На деревянной каше вырос. Пинегу выбродил с багром в руках чуть ли не от вершины до устья и людей знал наперечет. За это Подрезова любили и уважали, но и боялись тоже. Уж если Подрезов возьмет кого в работу — щепа летит.

Анфиса вбежала в правление — на ногах пуд грязи, вся в пыли, черная, как холера: Подрезов был не один — с Таборским, начальником райсплавконторы, и Анфиса сразу решила: Подрезов заговорил о севе.

Подрезов не принял ее нечистую, заискивающую улыбку. Лицо его, крупное, скуластое, будто вытесанное из красного плитняка, оставалось неподвижным. Анфиса, бледная, посмотрела на Таборского тот все еще красными, озябшими руками обнимал печку: За версту еще видишь? Вот тут Анфиса сразу поняла, куда гнет секретарь.

Худой берег в версте от Пекашина, и там на днях обсох лес. Подрезов, не глядя на Таборского, махнул рукой: И опять его вопрос Анфису сбил с толку: Или ты его для старух бережешь? Смотри, Минина, не вздумай скит староверский развести. Подрезов вырвал из блокнота листок бумаги, записал карандашом: Тут в контору вошли Илья Нетесов и Михаил Пряслин — и кончилась стужа: Встал, тому руку, другому — сразу обе протянул, затем выставил на стол большую банку с самосадом сам не курил, но табак с собой возил , и глаза лазурь июльская.

Умеет, умеет людей брать с ходу. Кого битьем, кого лаской гнет. Илья смутился, дотронулся рукой до жидких соломенных усов — большой мужицкой рукой, уже успевшей зачернеть в кузнице, — одернул солдатскую гимнастерку с медалями и орденами. А вообще-то Илья мало походил на того лихого воина-победителя, каким его рисуют на плакатах. Лицо широкое, мягкое, туловище в наклон — не распрямила война: Но что правда, то правда — Илья Нетесов был первый солдат, который вернулся в район вскоре после победы.

Об этом даже в районной газете писалось. А неплохо бы заиметь. У Пинеги есть кое-какая история, и немалая… — Подрезов расправил плечи, снова сел за стол. Значит, армия претензий к нам не имеет. Ну а у нас к армии претензия. Председатель на тебя в обиде. Колхозники, выходит, сознательнее председателя. Это была нечестная игра, с подножкой. Теперь-то она понимала, зачем были вызваны Илья и Михаил. Руками народа, как говорили в таких случаях. Когда Илья и Михаил вышли из конторы, Подрезов сказал: Поиграли — и хватит.

Теперь, надеюсь, ясно, что к чему. Он взял карандаш и начал выстукивать по столу — жест, за которым следовал или новый нагоняй, или окончательное решение. Раненько демобилизовалась… Все — разговор окончен. Раз Подрезов начал грохотать тяжелой артиллерией демобилизация, антигосударственная практика, саботаж, близорукость — смысл этих слов хорошо был известен Анфисе — зажми рот, не возражай. Правда, эти страшные слова полетят в нее и в том случае, если она завалит сев, но сейчас не время доказывать свою правоту.

Сейчас ей оставалось одно — попытаться извлечь из сложившихся обстоятельств хотя бы маленькую пользу для своих колхозников. И она издалека стала закидывать удочку: У людей обутки нету. Да смотри не вздумай жулить — воды подливать.

Я еще кое-что понимаю в этом деле. Нет, шестьсот, — поправился Подрезов. Шестьсот грамм на человека. Тебя люди выручают, а ты еще торгуешься… 2 — Идут! Сплавщики — пять парней Егоршиного возраста — быстро распинали костерик, у которого отдыхали, и, похватав багры, побежали к реке: Подрезов любит рабочее рвение. Вскоре на гребне увала, там, где стоял в дозоре Егорша, появилась хорошо знакомая плотная фигура в черной кожанке. Вся курья под Худым берегом была сплошь забита лесом. Место это всегда считалось гибельным для сплава.

Пинега, как лук натянутая под Пекашином, сначала бьет своим течением в красную, почти отвесную щелью на той стороне, затем, оттолкнувшись от нее, с удвоенной силой обрушивается на низкий пекашинский берег за деревней. Поэтому курью каждый раз отгораживают от реки длинным бревенчатым боном.

Поставили сплавщики бон и в этом году, но напор леса, выпущенного одновременно из нескольких речек, оказался так велик, что бон не выдержал — треснул, и бревна, как стадо баранов, хлынули в курью.

Анфиса привыкла к авралам за эти годы. И не предстоящая работа пугала ее. Сколько времени они пробьются с этой курьей? Хорошо, если суток двое-трое, тогда еще можно как-нибудь вытянуть сев. А ну как неделю придется топтаться на берегу? Людей ждать не пришлось. Пайка хлеба подняла на ноги всю деревню.

Даже Петр Житов на своем скрипучем протезе прихромал. Но, конечно, она понимала: Подрезов, Подрезов с народом! Видала она первого секретаря в работе. И в лесу с топором видела, и на сенокосе, и на сплаве — сколько раз с ним сталкивалась! А вот как умеет подать себя — каждый раз смотришь на него заново. Подрезов не стал пороть горячку. И уже одни эти костры сразу приободрили людей: Но главный-то свой козырь Подрезов бросил позднее, когда вдруг начал снимать кожанку.

К Подрезову тотчас же со всех сторон протянули багры: И опять-таки, ежели говорить всерьез, что тут особенного — выбрать инструмент, которым будешь работать? А у Подрезова это целая картина. Первый багор, протянутый каким-то подростком, он забраковал, вернее, сломал: От багра Михаила Пряслина Подрезов отказался сам: Сказано это было, конечно, специально для того, чтобы отличить парня.

В общем, трудно сказать, как все это вышло, а только за каких-нибудь двадцать-тридцать минут Подрезов так накалил молодняк, что тот готов был ради него и в огонь, и в воду. Да если правду говорить, то не только молодняк захватил подрезовский азарт. Он захватил и Анфису. А главное, ей тоже хотелось, чтобы Подрезов похвалил и ее. В воздухе заметно потеплело, пахло забродившей землей, горелым навозом.

Пряслинские ребята несли первую рыбу от реки — вязанку серебристых ельцов. Но удивительнее всего были первые цветы. Много их, золотистых звездочек мать-и-мачехи, загорелось за нынешний день на взгорках, на межах, на закрайках полей, и девки, и бабы помоложе на ходу срывали их, подносили к носу, а Груня Яковлева, с часу на час поджидавшая мужа-фронтовика, стала собирать из цветов букетик. Когда Подрезов интересовался твоими домашними делами — верный признак того, что он доволен тобой. И Анфисе бы радоваться надо, а она быстро-быстро нагнулась, чтобы скрыть свою внезапную бледность, и только тогда глухо ответила: И обе телеграммы кончались словами: Первая телеграмма была от мужа, а вторая — от Ивана Дмитриевича.

И вот когда она поняла, что попала в круговерть… Если бы она написала мужу еще в войну, так и так, мол, встретила человека, хватит, измытарились мы с тобой, — ей бы не в чем было упрекнуть себя.

Не она первая расходится с мужем, не она последняя. Но как раз вот этого-то она и не сделала. И вот подходит время — надо разбираться. Нет, не встречи с мужем она боялась. Не Григорию корить ее за измену. И даже если бы не вернулся к ней Лукашин, она знала: Но бабы, бабы… Что скажут ей бабы, с которыми она прошла через все муки войны? А, скажут, вот какая ты сука оказалась.

Мы волосы на себе рвали, глаза все проплакали из-за того, что мужики наши не вернулись. А у тебя какое горе? Как от мужика родного отделаться? Попил пивка из толстой кружки? Да как же ты сумел обойти? Там ведь очередь — ой-ой-ой! Мы еще едва в цирк не опоздали — целый упряг выстояли. Ты и в цирке не был? И эту самую бабу на львах не видел? Да ты что, едрена вошь!

Нда, съездил, называется, в город, подзаправился культуркой… Ну уж футбол-то, я думаю, в глаза залез. Я в прошлом годе, даром что в натуре до этого не видел, сразу понял, с чем едят-кушают. Мужики, эдакие лбы, в трусах напоказ бегают, публика орет, в ладоши хлопает: Со мной Кузьма Кузьмич был, начальник лесопункта, — глаза на лоб. Ты и футбол не видел? Да что ты там вообще видел? За каким хреном тебя туда носило? Ты что же, банки с мазью все время караулил?

Первый раз в городе — да не осмотреть все как следует. И на рынок не заскочил.



руками коптилка своими в квартиру


Денег дал, обрисовал все как надо. Ежели у самого сообразильник работает с перебоями, Дунярку бы подключил… — Егорша сердито подбросил в костер две белые смолистые щепины, проследил глазами за искрами, полетевшими к небу. Ночь была тихая и светлая. Не успел отыграть закат, как начал румяниться восток. По Пинеге густо, россыпью шел лес. Лобастые бревна, как большие рыбины, с глухим стуком долбили заново поставленный бон. Бон поскрипывал, вода хлюпала в каменистом горле перемычки. А на той стороне в сосняке задорно чуфыркал косач, посвистывали рябчики и звонко-звонко — через реку — зазывали друг друга в гости легкие на подъем зуйки.

А все из-за холодов.


Оформление стен в кухне: 7 стильных вариантов

Не отгуляли вовремя, ну и нажимают… А вон-то, вон-то! Вода на середке реки, малиновая от зари, была утыкана белыми флажками плыли трясогузки. Каждая на отдельном бревне.

Длинный хвостик вытянут в струнку, грудка развернута по течению. А на земле вертлявее птички нету. Михаил проводил глазами трясогузок до поворота реки и опять уставился в огонь.

Совсем очумел после города? Какая там тебя муха укусила? Талдычит одно и то же. Егорша с силой ткнул палкой в костер, встал, взял багор и начал спускаться к бону, который им поручили охранять до утра. Мокрые бревна скользили под его босыми ногами, покачивались, но он быстро растолкал прибившиеся к бону лесины.

Затем напился, постоял-постоял, глядя на реку, и вдруг заорал во все горло: Зычное эхо прокатилось по ночной Пинеге, выскочило на тот берег и побежало, аукая, по верхушкам сосняка. Дождались и мы красных дней. В то время вернулись очень многие наши военные, которые были в Испании. Мужу понравилось это испанское имя, и он дал его дочке. Он был человеком мирной профессии.

Он музыкант, был гражданским дирижером любительских оркестров. Потом ушел на военную службу и стал военным дирижером. Был обучен и как медик. А среднюю дочь Бертой зовут, она тоже жива. Все они у меня живы, вся тройка. Я была в санитарной бригаде у нас в доме. Но когда врач узнал, что у меня трое детей, меня освободили. А так я ходила заниматься на медицинские курсы, ну, первая помощь: Тогда все ленинградцы занимались этим.

Сейчас наш дом — Мойка, двадцать, квартира семнадцать. Дочь моя работает уже двадцать лет здесь, в Капелле. У нас на Гражданской была двадцатиметровая комната и такая семья — вот дочери и дали эту квартиру.

У нас маршрут был такой: Я их водила, чтобы отвлечь от мысли, что надо кушать. Лора только что поднялась. Врач сказал, что ее надо больше тренировать в ходьбе: Видите — она идет с палочкой. И врач говорил, что пусть она как можно больше ходит. Так что мы делали очень большие круги. Даже иногда заходили в кино, смотрели, чтобы отвлечь как-то мысли от еды.

Сеанс прервали, зал затемнили, и мы немножко посидели там. Зимой, конечно, было труднее, потому что, сами понимаете, воды не было, водопровод нарушен. Значит, люди шли с чайниками, кастрюльками, с санками — кто как мог. И вот в этих люках были люки открыты с чистой водой брали воду. А потом у нас в доме дали воду в прачечную, и мы в эту прачечную ходили цепочкой, потому что там лежали груды мертвых, которых увозили машины. Подбирали по улице мертвых, складывали в прачечной потом машина приезжала и забирала.

И там же вода была, в прачечной. Так что мы шли рука за руку. Кто боялся, тот не смотрел в ту сторону. Первый несет лучину, как в деревне, и последний несет лучину, а остальные все идут и держат в руках кто чайник, кто кувшинчик. Надо же помыться, надо же попить, надо и приготовить. Если я вот могла взять кого-либо из ребят, давала чайник или кувшин, чтобы шли вместе.

Вы гуляли по проспекту Майорова, а потом? Здесь была открыта масса магазинчиков с канцелярскими принадлежностями, с книжками. Увозили в июле у меня где-то даже эваколисток есть. Меня тогда в военкомат пригласили как жену военнослужащего, потому что у меня в мае прекратилась выплата по аттестату. Тут я начала жить на то пособие небольшое, что мне военкомат давал на детей, поскольку их было трое. Как вы тут идете с матерью, с сестренкой?

Сколько вам тогда было лет? А мне не было тринадцати лет. Как вы помните свои двенадцать-тринадцать лет? А второе, когда ни руки, ни ноги не действуют и не знаешь, будешь ли ты жить и действовать вообще.

Врач приходила каждый день и смотрела, но я понимала, что она только проверяла, жива я или не жива. Она выписала шроты, ну, жмых, выжимки, которые были у нас в детской больнице, шротовое молоко. Но это все было, конечно, несъедобное. У нее было две таких больных, как я, то есть я и еще одна девочка. Вроде того, что и со мной должно повториться.

И когда на другой день она пришла и увидела, что я жива, она даже удивилась. А потом я встретила эту врачиху. Это после войны, наверно, в пятьдесят третьем году было. Мы шли, у меня ребенок уже был, маленький. Как ваша семья, муж?

Она онемела, она не знала, что сказать. То есть это вообще чудо из чудес получилось. И очень хотелось жить. Вы даже не представляете! Я даже удивляюсь, что у ребят моего возраста была такая большая сила воли. Я помню, у нее такое состояние было, что она сидела и стригла бумагу. У нее мозоли на руках были от этого. Это, конечно, такое психическое состояние было у ребенка. Ей есть все время хотелось, понимаете?

Когда ребенок есть хочет, он просит. А она не просила, потому что понимала, что взять неоткуда. Она сидела и стригла и рвала бумажки, то есть даже могла сойти с ума.

Мальчики и девочки рвали, стригли бумажки, сидели, покачиваясь из стороны в сторону, что-то ковыряли непрерывно, методично, стараясь как-то заглушить сводящее с ума чувство голода. Она пошла первый раз в булочную сама. Пришла и сказала, что у нее ножка слабая, ватная какая-то. Потом пошла со мной дрова пилить, потому что врач говорила, что тепло — это первое дело, кроме еды, нужно еще и тепло.

И вот когда мы пошли с ней пилить дрова, она свалилась окончательно. Наверх ее уже пришлось нести. Она лежала с декабря до мая.

Я не могу сказать время точно, конечно, но в начале мая она начала вставать. И врач, которая ходила к нам, говорила, что обязательно делайте прогулки побольше, чтобы укрепиться, потому что был период такой в декабре — январе, когда мы все легли, не было уже сил ни бороться, ни желания встать, ни желания что-либо делать.

Двери в квартире были открыты настежь, входил кто хотел. И вот как-то раз пришла врач, я лежала, и все лежали, потому что мы уже потеряли всякие ощущения от такой жизни.



Коптилка в квартиру своими руками видео




Врач на меня так накричала, сказала, что по квартире мы должны ходить. Ух как она меня ругала! Это все-таки был хороший очень доктор. Она ходила к нам изо дня в день, хотя и не надеялась, что мы выживем. В последнее время она мне говорила: Это потому, что в то время бывало, когда люди умирали, оставшиеся пользовались их карточками. Ну, и всегда удивлялись, что она вот лежит, но живет. У нее было желание что-то иногда делать, что-то почитать, что-то пошить одной рукой, как-то приспособиться.

И вот потом я об этом говорила , когда наступила весна, пригрело солнышко, мы пошли гулять. Ноги очень болели — после лежания долгого и после цинги. Мы вышли, и я думала недалеко с ней идти. Пусть она и весила всего ничего, но и я весила в то время сорок два килограмма. Вы сами понимаете, что это тоже уже вес одних костей.

Мне было трудно поднимать ее. И соседки сказали, слава богу, мол, зиму вы пережили благодаря тому, что старшая девочка умерла, а вы пользовались ее карточкой. Тут Лора заплакала и сказала: Не будем слушать этих старух! Не узнали… Мы начали делать прогулки. Сначала прогулки были не очень большие, а потом больше и больше.

Как раз во время прогулки, видимо, я и натолкнулась на этого товарища, на фотографа. Даже не я увидела. Я была у своей приятельницы, мы с ней очень давно дружим. И она тоже прожила с ребятами долго здесь, в Ленинграде, и тоже эвакуировалась уже летом. Ее сын был в Музее обороны. А мальчишки, знаете, бегали туда, там были сбитые самолеты, немецкие каски, оружие и так далее.



своими квартиру коптилка руками в


Он прибежал и говорит: А я вас видел! Но поскольку она сама уехала, пришлось идти туда Лоре. Вот когда Лора пришла и попросила, чтобы ей выдали эту фотографию, и когда она ее увидела, с ней стало плохо. Вы сами понимаете — увидеть себя в таком состоянии! И вспомнить все это! Снова за какой-то короткий момент пережить весь этот страх и ужас! Мужчина к ней подошел, какой-то тамошний сотрудник, и говорит: В этот год — сорок первый и сорок второй — погибла такая масса народу.

А женщина, которая выдавала фотографии, говорит ему: Вот так мы получили эту фотографию. И я храню ее у себя. Для безвестного военного фотографа-корреспондента он означал надежду, пробуждение к жизни. Для нас, сегодняшних, он — взгляд издали в ту страшную и легендарную блокадную реальность. Для семьи Опаховых, матери и дочерей, это живая боль памяти.


Процесс изготовления своими руками в домашних условиях

И ты, мой друг, ты даже в годы мира, Как полдень жизни, будешь вспоминать Дом на проспекте Красных Командиров, Где тлел огонь и дуло от окна. Ты выпрямишься, вновь, как нынче, молод, Ликуя, плача, сердце позовет И эту тьму, и голос мой, и холод, И баррикаду около ворот.

Ольга Берггольц Надежды эти казались поэтическим образом, мечтой, а не предвидением. Прошло тридцать пять лет, и оказалось, что Ольга Берггольц права. Только поэзия обладает таким даром пророчества. В пустых, вымороженных, темных квартирах после мертвого стука метронома звучал негромкий, чуть запинающийся женский голос, который ждали все ленинградцы.

Сквозь голодные видения к людям прорывались сострадание и любовь. Они исходили от женщины, которая так же мучилась, голодала, все понимая, все чувствуя. И вот спустя целую жизнь мы приходим к этим людям и просим рассказать нам о блокаде.

Не вообще о блокаде, о ней много написано, а о своей жизни в блокаду. Первое, что они отвечали: Но только не про свою жизнь. А мы просили именно про это, про себя, про свои переживания. В конце концов они соглашались. За исключением, может, двух или трех человек. Может быть, некоторые рассказывали не все. Иногда они щадили нас.

Иногда они боялись за себя. Погружаться в прошлое было мучительно. Рассказывая, плакали, умолкали, не в силах справиться с собою. После этих рассказов некоторые долго не могли успокоиться… В последующие дни многие звонили нам, приходили, писали, вспомнив что-то еще и еще или же, наоборот, ужасаясь тому, что прорвалось, прося стереть запись.

Мы настаивали с жестокостью, которая нам самим была тягостна и даже стыдна. Мы просили, ссылаясь на историю, на новые поколения, которым надо знать все как было. Втайне нас мучили сомнения — стоит ли? Для чего снова спустя десятилетия вытаскивать из забвения немыслимые муки и унизительные страдания человеческие? Разве это кому-нибудь поможет? Рассказав нам и про голод, про госпиталь, где она работала, и про эвакуацию, Галина Евгеньевна Экман-Криман закончила так: Оглядываясь сегодня назад, люди не верят себе, тому, что они могли.

Это был особый взлет человеческих способностей: Об этой поре не хочется вспоминать, но когда вспоминаешь, начинаешь думать, что все же это была пора, когда каждый мог свершить, проявить благородство, раскрыть щедрость своей души, ее смелость, любовь и веру. У каждого оказывался свой рассказ. У каждого было свое. Повторения были неизбежны, но все равно в каждом рассказе была своя, ни на что не похожая история. Мы слушали, записывали, и не раз нам казалось: Насыщение материалом не проходило.

Мы так и не дошли до того ожидаемого края, когда дальнейшие рассказы уже ничего существенного не могут добавить к тому, что мы знаем. Может, этот край где-то впереди, еще через тридцать, пятьдесят рассказов, а может, его вообще нет и такого насыщения не существует.


Даниил Гранин, Алесь Адамович

Когда мы 5 апреля года делали свою первую запись, приехав к Марии Гурьяновне Степанчук ул. Но женщина настойчиво и как-то испуганно уходила от этого… И мы не решились настаивать. Потом оказалось, что именно этим причинили человеку еще большее страдание. Сложное это чувство — блокадная память! Затем, растревоженная, объехала всех подруг и знакомых блокадных из двадцати семи, как сказала нам женщина, осталось их у нее четверо.

Сходила на могилу дочери, сходила в церковь. И, кажется, не только потому, что воспоминания расстроили. Но и от какого-то чувства вины перед своей погибшей дочерью, о которой ничего не рассказала: Каким-то странным образом это подействовало на женщину не то чтобы успокаивающе, но все же сняло напряжение последних дней.

Есть в воспоминаниях блокадников и спор, а точнее, продолжение спора не повседневного ли? Это как с ребенком в семье: А что такое на самом деле блокада? Внучка в прошлом году писала и нынче говорит: Это вырвалось у Таисии Васильевны Мещанкиной ул. Она пыталась, и не раз, дома, среди своих же детей и внуков рассказать какие-то подробности про блокаду — не верили.

А чем она могла доказать? Мы сплошь и рядом сталкивались с этим ожиданием; недоверия, болезненным, опасливым чувством, которое возникало по ходу воспоминаний; по мере того как человек слышал себя, он настораживался, его история сглаживалась, усыхала, подменялась общеизвестными фактами.

И когда он, значит, рассказывал все эти тяжелые истории, что людям приходилось испытывать во время голода, то многие студенты слушали весьма и весьма, так сказать, невнимательно. А после его рассказа вышла девушка и сказала, что она не понимает, что же здесь такого: Но это самое простое — обвинить в глупости, в благополучии, в бездушии.

Или же отмахнуться от них, признать исключением. Стоит вдуматься — при намерениях самых благих, при душевной и гражданской чуткости легко ли человеку, никогда не испытавшему голода, вот так, с ходу, умозрительно представить себе, что это такое.

Что такое долгий ленинградский голод и что значит, при этом голоде кусочек хлеба в граммов, что значит обломок хлебной корки… Нет, требовать этого от человека, выросшего в сытости, в тепле, нельзя, ему рассказывать надо терпеливо, убедительно, воображение его разбудить.

Преемственность поколений налагает обязанности на тех и на других. Новые поколения должны узнать, услышать рассказы людей, которые все это перенесли и пережили. А мы избегали всегда с ними об этом говорить, рассказывать. Может быть, и зря, потому что они так и не поняли.

Мишка как-то сказал Тамаре: Вот папа — он на фронте был! Во время одной из записей блокадного рассказа возник разговор, поразивший нас. Рассказывала женщина, слушали ее дочь, зять, внуки. Конечно, и нам и рассказчику лучше было обходиться без посторонних слушателей, но это не всегда удавалось.

И уединиться было некуда, кроме того, любопытство одолевало и домашних и соседей. Впрочем, иногда реплики слушателей помогали, их недоверие, их сочувствие, ахи, слезы, возбуждали память. Та запись, о которой идет речь, была нелегкой, рассказ был тяжелым, и, видимо, младшим все эти подробности о бедах их семьи были неизвестны.

Они хотели все знать и не хотели. Сами они никогда не стали бы расспрашивать, но тут слушали внимательно, напряженно. Первым не выдержал зять. Не такой уж и молодой, не ленинградец, он воскликнул: Сдать надо было город. Для чего людей было губить? Так просто, естественно вырвалось у него, с досадой на нелепость, на странность того, минувшего.

Поначалу мы не совсем поняли, что он имел в виду. Ему было лет тридцать пять, бородатый, вполне солидный мужчина, казалось, он не мог не знать. Потом мы сообразили, что мог. То есть, вероятно, он где-то когда-то слыхал, читал о приказах гитлеровского командования, о планах фюрера уничтожить, выжечь, истребить, но ныне все это стало выглядеть настолько безумным, фантастичным, что наверняка потеряло реальность.

Время, минувшие десятилетия незаметно упрощают прошлое, мы разглядываем его как бы сквозь нынешние нормы права и этики. В западной литературе мы встретились с рассуждением уже иным, где не было недоумения, не было ни боли, ни искренности, а сквозило скорее самооправдание капитулянтов, мстительная попытка перелицевать бездействие в доблесть… Они сочувственным тоном вопрошают: Оправданы ли они военными и прочими выигрышами?

Человечно ли это по отношению к своему населению? Вот Париж объявили же открытым городом… И другие столицы, капитулировав, уцелели. А потом фашизму сломали хребет, он все равно был побежден — в свой срок… Мотив этот, спор такой звучит напрямую или скрыто в работах, книгах, статьях некоторых западных авторов.

Как же это цинично и неблагодарно! Если бы они честно хотя бы собственную логику доводили до конца: И Париж для французов да и для человечества спасен был здесь — в пылающем Сталинграде, в Ленинграде, день и ночь обстреливаемом, спасен был под Москвой… Той самой мукой и стойкостью спасен был, о которых повествуют ленинградцы.

Когда европейские столицы объявляли очередной открытый город, была, оставалась тайная надежда: И Париж это знал.

Далее следовало обоснование —…После поражения Советской России нет никакого интереса для дальнейшего существования этого большого населенного пункта.

Финляндия точно так же заявила о своей незаинтересованности в дальнейшем существовании города непосредственно у ее новой границы. Предложено тесно блокировать город и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сровнять его с землей. Документ этот напечатан в материалах Нюрнбергского процесса изд. Указание это повторялось неоднократно.

Так, 7 октября года в секретной директиве верховного командования вооруженных сил было: Москва и Ленинград обрекались на полное уничтожение — вместе с жителями. С этого и должно было начаться широко то, что Гитлер имел в виду: То есть истребить, уничтожить как биологическое, географическое, историческое понятие.

Но подвиг ленинградцев вызван не угрозой уничтожения… Тогда, в блокадные глухие дни, в снежных сугробах Подмосковья о ней лишь догадывались, ее представляли. Документами она подтвердилась куда позднее. Нет, тут было другое: Мы не рабы, рабы не мы, мы должны были схватиться с фашизмом, стать на его пути, отстоять свободу, достоинство людей. Чтобы оценить это, надо ощутить меру испытаний, вынесенных нашим народом.

Вы же не были на фронте? Мрачный цвет всего помещения не будет способствовать созданию уюта и тепла. Меловые и фотообои Одинаковые обои на все стены — тривиальное решение.

Они уместны, если кухня оформляется в стиле Провансаль. Модным считается решение оформить одну стену яркими или контрастными к основному нейтральному цвету обоями.

Акцентированная таким образом стена несет декоративные украшения и выделяет какую-то особую зону в кухне. На одной стене можно разместить фото с изображением картин природы или уличных пейзажей. Можно наклеивать полосы с яркими крупными цветами. Фотообои визуально расширяют пространство, являются украшением помещения, привлекают внимание, свидетельствуют о вкусе хозяев.

Этот вид настенных картин можно сделать на заказ. Будут радовать глаз домочадцев фото картин природы или фото домашних любимцев на природе. Сюжетов можно придумать множество. Совершенно эксклюзивно смотрятся меловые обои. Это своего рода школьная доска для писания мелом. Можно записывать рецепты, памятные отметки. А можно позволить детям заниматься творчеством.

Дизайнерское оформление стен Небольшая площадь кухни — не повод отказываться от украшения стен. Декоративные отделка и дополнения на них освежают пространство, объединяют его стилистически. Примеры оформления представлены на фото. Использование зеркала Зеркальная поверхность на стене расширяет пространство, включая в него отраженные метры. В зеркале отражается свет. Часто хозяйки заказывают зеркальный фартук над столом.

Как и в случае с кирпичом, зеркалами надо оформлять одну стену чтобы не потерять чувство реальности. Декоративная отделка из зеркал может заменить натуральную картину. Оформление деревянными аксессуарами Самыми привычными деревянными предметами на кухне являются разделочные доски. Это может быть целая коллекция экземпляров разных размеров и цветов. Старые доски хорошо сочетаются на стене с новыми.

Расписные доски лучше расположить на одной стене группой и не мешать их с другими экспонатами. Дерево в интерьере всегда несет тепло, уют. Старые доски, на которых готовила еще бабушка — это как старые семейные фото. Для того, чтобы старая доска или скалка стала декоративным украшением, ее надо хорошо почистить наждачной бумагой, вывести пятна.

Лаком можно не покрывать. С досками на стенах гармонично сочетаются столешницы из массива, деревянные стулья, плетеные корзинки и абажуры на люстре и бра. Для занавесок в этом стиле следует взять лен или цветастый ситец. Экспозиции на стенах Проявить свою фантазию и вкус можно в составлении экспозиции для кухни в виде сочетания на стенах картин, постеров, карт, рецептов, рамками с гербарием или бабочками.

Главное — не переборщить с предметами. Чтобы кухня не превратилась в лавку антиквара, надо ограничиться предметами. Хорошо, если они будут сочетаться по цветовой гамме, по тематике изображения, по фактуре. Можно, например, украсить кухню вышивками котиков в рамках.

Или повесить на стену картину — часы с изображением кофейной чашки или цветов. Виниловые наклейки Виниловые наклейки — готовые к применению изображения.


Год выпуска: 2008
Поддерживаемые ОС: Виндовс XP, 10, OSX
Локализация: Русский Английский
Вес : 11.73 Мегабайт




Блок комментариев

Ваше имя:


Электронная почта:




  • © 2010-2017
    inomarkalk.ru
    Напишите нам | RSS фид | Карта сайта